Чернобыля могло бы и не быть

Профессор Лев Николаевич Зайцев, ведущий научный сотрудник лаборатории высоких энергий Объединенного института ядерных исследований в Дубне (ОИЯИ), вспоминает о научном споре, который, завершись он по-иному, мог бы значительно уменьшить последствия чернобыльской катастрофы.

В 60-е годы Лев Зайцев был преподавателем на кафедре «Строительство ядерных установок» МИСИ имени В. В. Куйбышева, которой тогда заведовал профессор Александр Николаевич Комаровский, руководивший строительством многих объектов атомной отрасли. В те же годы Зайцев общался и с Андроником Мелконовичем Петросьянцем (в русифицированной версии — Андреем Михайловичем), заместителем министра среднего машиностроения, а затем многолетним председателем Госкомитета СССР по использованию атомной энергии. Вот что вспоминает Лев Николаевич двадцать лет спустя после Чернобыльской трагедии.

«Запад нам не указ…»

 — Комаровский отвечал за строительство и эксплуатацию зданий атомных объектов, а Петросьянц – за техническое оборудование, включая конструкции систем безопасности ядерных реакторов. Однако Комаровский считал, что полного «разграничения полномочий» по безопасности нет. Сами здания АЭС при выполнении их в виде сферических или цилиндрических оболочек (он писал об этом в книге «Строительство ядерных установок» еще в 1961 году) способны существенно уменьшить последствия возможной аварии реактора. По этому поводу между ними возникали споры, одному из которых, связанному с проектированием АЭС с реакторами типов ВВЭР и РБМК, я оказался невольным свидетелем.
… Это было в 1963 году. Я сижу работаю в углу большого кабинета. Комаровский — за своим столом. Вдруг врывается Петросьянц и с ходу набрасывается на Комаровского: зачем, мол, он на совещании у Славского (министр среднего машиностроения, глава атомной отрасли СССР — Е. М.) поддержал предложение немцев о строительстве здания АЭС в виде цилиндрической оболочки. Ведь ВВЭР уже заключен в мощный корпус, рассчитанный на давление 160 атмосфер. Потом и финны захотят накрыть оболочкой АЭС в городе Ловиизе, в ста километрах от Хельсинки. Но особенно Петросьянц негодовал по поводу применения оболочек на новых реакторах РБМК: «Защитная оболочка, по данным США, удорожает АЭС на 15-25 долларов на каждый киловатт электрической мощности. В номинальном выражении, например, для РБМК-1000 – это 25 миллионов долларов. У Минсредмаша нет таких денег, и правительство никогда не поддержит такое решение!».
В каком-то смысле его можно понять. Он озвучивал мнение министра
Е. П. Славского, академиков Н. А. Доллежаля, А. П. Александрова и многих других. Ведь корпуса для ВВЭР больших габаритов могли изготовить лишь немногие заводы тяжелого машиностроения. Идея разработки бескорпусных реакторов уран-графитового канального типа  (РБМК) давала возможность Минсредмашу легче справляться с заданиями правительства. Комаровский же настаивал, что РБМК непременно надо заключить в защитную оболочку, что он не верит в стопроцентную надежность аварийной системы и, если произойдет тепло-химический взрыв, то последствия будут катастрофические. Он привел пример, как в США еще в 1953 году специально произвели «взрыв» маломощного реактора. Радиоактивность, эквивалентная тремстам тоннам радия, распространилась на 105 км даже при полном отсутствии ветра.
Комаровский привел второй пример. В 1957 году в Уиндскейле (Англия) произошла очень крупная авария. Тепловыделяющие элементы (твэлы) расплавились, бурное парообразование разрушило корпус реактора. В первый момент избыточное давление порядка двух с половиной атмосфер было автоматически сброшено через клапаны в оболочке. Затем они закрылись, и вся радиоактивность осталась внутри оболочки. В этом аварии погибли пять человек. А что бы делали англичане, если бы оболочки не было? На Западе не экономят на оболочках.
Петросьянц парировал, что Запад нам не указ. У них АЭС расположены в густонаселенной местности, а аварийные системы хуже, чем у нас. В заключение Петросьянц сказал, что на наших АЭС взрыва не будет, что за безопасность отвечает он, а не Комаровский. «Ты строишь здания, и строй как велят», — съязвил Петросьянц. Комаровский в долгу не остался: «Зачем же отвергать из чисто конъюнктурных соображений опыт стран, который нам надо изучать и изучать. Ведь вокруг АЭС будет город, надо думать о людях, а не о деньгах. Я исхожу только из гуманных соображений. Мой долг – предупредить, а вы уж там принимайте окончательное решение. Путь оно будет на вашей совести», — закончил разговор Комаровский.




«Последствия возможной аварии на порядок меньше…»

Александр Николаевич понимал, что к его мнению не прислушаются. Но он был гордым и упрямым человеком. После неприятного разговора он долго молчал и о чем-то думал. А потом вдруг спросил меня: «Ты мог бы рассчитать стальную сферическую оболочку диаметром 30-40 метров? Я слышал, что ты заканчивал КГПС в МИСИ  (эта кафедра готовила расчетчиков мостов, телебашен, резервуаров, перекрытий стадионов). «Наверное, смогу, но нужны исходные данные по нагрузкам», — ответил я. — «Будут тебе данные. Из Томска-7 в командировку приехал талантливый парень. Он все может», — сказал Комаровский и распрощался. Через три дня он снова вызвал меня. В кабинете сидел Валера Легасов. Мы познакомились. Он на четыре года был моложе меня, но просто очаровал своим интеллектом, эрудицией, знаниями. Комаровский сказал, что мы будем работать здесь, на Ордынке, но об этом никому не надо говорить. Срок дал – неделю. Мы, что могли, оценили, набросали эскиз АЭС и пришли к Комаровскому. Он посмотрел рисунок и спросил Легасова: «Будет ли локализована радиоактивность – ведь это миллионы Кюри?». «Последствия возможной аварии на порядок меньше, если выдержит оболочка», — ответил Валера.
Наступил 1964 год. Правительство и ЦК поддержали предложение Минсредмаша о развитии атомной энергетики – АЭС с реакторами на тепловых нейтронах ВВЭР и РБМК и, в качестве опытных АЭС, с реакторами на быстрых нейтронах. Конечно, без всяких защитных оболочек. Комаровский ушел из Минсредмаша и стал заместителем министра обороны СССР. В. А. Легасов поступил в очную аспирантуру ИАЭ имени И. В. Курчатова (по рекомендации Комаровского). Я углубился в работу над докторской диссертацией. Про эпизод с оболочками все быстро забыли. Я стал значительно реже общаться с Комаровским, но иногда посещал его огромный кабинет (бывший кабинет Буденного) в отдельном особняке напротив основного здания Минобороны.
В 1972 году Комаровскому было присвоено звание генерала армии. Спустя год,
19 ноября 1973 года, он скоропостижно скончался. До Чернобыля были еще годы…
О причинах этой трагедии, о разрушениях и степени радиационного загрязнения огромных территорий, почвы, растительности близлежащих городов, деревень, поселков, о причинах гибели и болезни людей имеется масса официальных заключений, отчетов, сообщений. Однако никто не вспомнил о том, что можно было уменьшить последствия аварии. Справедливости ради надо заметить, что Петросьянц, по-видимому, вспомнил о том давнем споре с Комаровским и пересмотрел свое прежнее мнение. Вот что он писал в своих мемуарах в 1993 году: «… Безопасность атомных реакторов должна обеспечиваться на многих уровнях… Потери, вызванные чернобыльской катастрофой, во много раз больше того, во что обошлась бы надлежащая защита реактора… Катастрофа в Чернобыле заставила по другому, более ответственно, более строго рассматривать вопросы безопасности АЭС… Энергоблоки РБМК канального типа в значительной мере не соответствуют современным правилам безопасности, в них отсутствует последний барьер безопасности, то есть нет системы по удержанию продуктов разрушения активной зоны при тяжелых авариях». Безусловно, Андрей Михайлович под «последним барьером безопасности» подразумевал оболочку, но так и не произнес это «запретное» слово. Он умер совсем недавно… 8 мая исполняется сто лет со дня его рождения и столько же — 7 мая — А. Н. Комаровскому. Возможно, и эти юбилеи также подвигли меня на эти нелегкие воспоминания…
Меня тоже долго мучил вопрос – сколько же можно было спасти человеческих жизней, если бы радиоактивное облако действительно осталось внутри защитной оболочки? Спустя два года после аварии я набрался смелости и дозвонился академику Валерию Алексеевичу Легасову. Он вспомнил меня. Я задал свой вопрос. Ответ был краток, и я дословно помню его последние слова: «Комаровский интуитивно предвидел трагедию, и он был прав: надо было делать оболочку». Через несколько дней В. А. Легасова не стало…





Публикацию подготовил Евгений Молчанов